Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

Квартировал на окраине городка в домике мещанки Быстраковой. И видел я, во дворе часто копошился на грядках седенький, не очень старенький старичок. На носу у него пенсне. Спросил у хозяйки.

— Это, — говорит она, — Михаил Николаевич, он доктором был по лошадиной части. Прежде хорошо жил. А при большевиках последний костюм на базар снес.

Вышел я во двор, подошел к старичку. Разговорились. Оказалось, что до революции он работал ветфельдшером на конных заводах помещиков Тургеневых. Когда лошадей забрали красноармейцы, он выехал сюда. В дороге жулье ограбило старичка. Из документов остался у него один паспорт.

— Обращались вы к кому-нибудь насчет работы? — спросил я.

— Нет.

— Что же?

— Так…

И понес, понес он такое, что я просто изумился: образованный человек, а понятие об окружающей жизни имел самое непросветное — боялся большевиков.

— Вот что, папаша, приходите завтра в заготконтору.

— Нет, куда мне!

— Обязательно зайдите, — сказал я, и мы разошлись.

Скажу вам, таким человеком оказался тот старичок, что лучшего и не надо. О честности, аккуратности и не говорю. А специалист: глянет на корову, обойдет вокруг нее, сощурится. Воды даст, чтобы на глазах у него попила, и мигом определит, здорова или нет. По двадцать четвертый год заведовал я конторой, и ни одного больного животного не подсунули нам! Через учком, губком собрал я и о нем отзывы. Потом послал старичка на Орловщину, где работал он, за свидетелями — восстановить документы. И что же вы думаете? Вытащил я из темноты политической не одного человека, а целую семью, которую он с перепугу услал под Москву к дальним родственникам, — жену и трех взрослых дочерей. А те жили-дрожали, не зная из-за чего. Дочки у него грамотные были, гимназию окончили орловскую.

— Что ж вы за грамотеи такие, — корил я их, — отец ошалел, а вы-то о чем думали?..

Потом они выучились на учительниц. Встречал я их в Курске. Напомню прошлое — смеются!

Ну вот. Пошло у нас дело. Скот сытый, гладкий. Даже теперь на скотоприемных пунктах скот теряет вес. А у меня тогда прибавляли в весе!

На ту пору я чуть было не женился. Шел мне тридцатый год. Она, то есть Лидия Михайловна, работала в учкоме, воевала с беспризорностью. Замечательная была девушка. Красавица. Весела, приветлива. Ласковая была и разговорчивая — с такой не заскучаешь. Бывало, на заседаниях, на совещаниях мы всегда с ней вместе. После совещания гуляли подолгу ночью, к реке уходили. Очень дружно жили мы. Одно плохо: курила она и не было у нее тяготения к женской домашней жизни. В комнатке у нее койка, стол, стул. На стене карта и больше ничего. Принес как-то ей с базара цветы в горшках, поставил на подоконники. «Спасибо, спасибо», — говорила. А через неделю цветы у нее посохли — не ухаживала за ними. Ну это туда-сюда. А вот курево это окаянное… Намекал, намекал я Лидии. «В тебе пережитков много, Дмитрий», — говорила она. Потом уехала в Москву. Звала, уговаривала меня: «Поедем!» Переписывались мы некоторое время. Потом прекратили. Где она сейчас, не знаю.

Тогда же познакомился я и подружился с секретарем партячейки губпродкома Шверцовым Леонидом Михайловичем. Он часто приезжал с ревизором, останавливался у меня.

Умный был человек, образованный. Сидим, бывало, на веранде вечером. Сначала он меня расспрашивает о том, как я воевал с немцами, с белыми. В тонкие детали происшествий вникал, интересно ему было. Потом о себе рассказывал. Я, говорил он, Дмитрий, революцию принял не так, как ты… Для таких, как ты, революция — это хлеб, жизнь. А для меня — очень любопытная штука. Я ведь, говорит, нужды не знал при старом строе. Отец профессором был. Окончил я, говорит, два факультета, медицинский и юридический. Носил фрак, мотал деньги. Любил цыган, женщин и литературу. Сижу, бывало, в своем богатом кабинете. Беллетристов наших почитываю, стихи просматриваю. Потягиваю французское винишко, дорогие сигары курю. Затем политической литературой займусь — интересно. Живут цари, помещики и горя не знают. И вдруг — хлоп! Все наоборот!..

В двадцать четвертом году губпродком ликвидировали, создали на базе его Мельпрод. Меня, как хорошего работника, мельпродовцы забрали к себе.

Заглянул я как-то к секретарю Шверцову, он и спрашивает:

— Ты знаешь на Сейме мельницу сапруновскую?

— Знаю.

— Там, — говорит, — плотина разрушена. Водоспуск сгнил. Мост над ним тоже разрушен. Согласно правительственному решению передали эту мельницу нам. Обязали пустить в строй. Ты любитель этого дела. Когда-то ремонтировал водяные мельницы. Может, возьмешься?

— Хорошо, — говорю, — попробую. Но мне нужно выехать на место. Пробыть там от начала полой воды до конца, чтобы установить наивысшую точку полой воды. Осмотреть пойму, берега. Измерить глубину, ну и все прочее осмотреть. Тогда скажу последнее слово.

На следующий день я выехал на место.

И теперь вы узнаете о дальнейшей моей работе. Немного о бандитах, о деньгах и о женщине, которая… Ну, я даже не знаю, как вам ее назвать.

На мельницу я приехал утром. Место, скажу вам, изумительное! Кругом роща березовая, река. Весной пахнет.

Не подумайте, что мельница была пустяковая. Главный корпус ее имел семь этажей. А река Сейм глубокая, широкая, полноводная. Покуда осматривал плотину, местность, узнал, что директор мельницы Николаев живет в своем домике под Курском. Сюда приезжает раза два-три в месяц. Все остальные служащие жили здесь, будто охраняли мельницу. А хозяйство постепенно растаскивалось.

На территории мельничной усадьбы обнаружил я штабеля досок, а также дубовые бревна, вполне подходящие для свай.

Хорошо. Замерил весь лесоматериал, взял его на учет. Все, что смог, выведал. Обдумал. Составил смету. После паводковых вод поехал в Мельпрод.

— Согласен, — заявил там, — берусь сделать дело.

— А сколько ж это стоить будет? — спрашивают.

— А вот смета, — говорю.

Получил деньги. Выхожу на улицу и сталкиваюсь нос к носу со старым инженером-строителем Мордюковым. Познакомился с ним я как-то на совещании в губкоме.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте!

— Вы здесь что делаете?.

Рассказываю Мордюкову о предстоящей работе.

— Вы не спешите? — говорит он мне. — Зайдемте в ресторан. Поговорим, побеседуем. Приятно со своим братом-строителем поболтать…

Тогда, знаете, нэп уже был. Пооткрывали много ресторанов с певичками, оркестрами. В ресторанах я не бывал никогда. Не любил я их шум, гам, пьяных полно. А тут говорю:

— Ну пойдемте.

И мысль была: расспрошу, думаю, какие есть наилучшие справочники по гидротехническому строительству. Говорили, говорили мы, Мордюков и спрашивает:

— Послушайте, вот вы беретесь восстановить эту мельницу. Сколько они вам заплатят?

— Как сколько? Зарплату буду получать.

— Ну это ясно. А дополнительно?

— Нисколько.